21 сентября 1898 VI Мрак. Один я. Тревожит мой слух тишина. Всё уснуло, да мне-то не спится. Я хотел бы ус..
Он сидел или, лучше сказать, полулежал на медвежьей шкуре, небрежно опираясь рукою на руль, а рулевой, который п..
О, смелых дум свобода! Дворец Филипппа мне открыт, Я спешился у входа. Иду и вижу: там, вдали, Моей мечты созданье, Спешит принцесса Эболи На тайное свиданье...
C'est vous aussi qui vous etes fait des dieux d'or et d'argent;
et si l'idolatre encense une idole, vous en adorez mille. Ah!
Constantin, que de maux ont germe, non de ta conversion, mais de la dot
immense que tu payas au pere de ta nouvelle epouse [12]!
Ainsi parlait ma bouche avec amertume; et, soit repentir ou desespoir,
les pieds du fantome et ses genoux fremissants se heurtaient sans
relache.
Cependant mon guide avait ecoute d'une oreille satisfaite ces dures
verites; et bientot, me soulevant et me portant dans ses bras, il
suivit le premier sentier qui remontait sur les roches d'un nouveau
pont. Du haut de sa voute hardie, ou la biche legere n'eut pas gravi
sans effroi, nous embrassames d'un coup d'oeil l'ample sein de la
quatrieme vallee.
NOTES
SUR LE DIX-NEUVIEME CHANT
[1] Simon le magicien voulut acheter des apotres le don des miracles,
bien qu'il eut lui-meme de fort beaux secrets. On a appele depuis
simoniaques tous ceux qui ont trafique des choses spirituelles.
[2] Les anciens fonts baptismaux de Florence etaient, comme le dit
l'auteur, perces de trous ronds, dans lesquels, sans doute, les pretres
plongeaient les enfants qu'ils baptisaient. Je me figure que ce marbre
perce de trous, et qui recouvrait les fonts, etait comme une table fort
mince, puisque le poete raconte, en parenthese, qu'il fut un jour
oblige de briser une de ces ouvertures pour degager un enfant qui s'y
noyait; sur quoi ses ennemis l'accuserent d'irreligion. On n'a point
traduit les trois vers qui contiennent ce fait, parce qu'ils coupaient
desagreablement et ralentissaient la rapidite de cette description.
J'ai lu quelque part que les fonts baptismaux de Saint-Marc a Venise
avaient eu la meme forme. Les fourneaux de nos cuisines peuvent, je
crois, en donner quelque idee. Il est facheux de rencontrer dans un
poete des comparaisons tirees d'objets qui n'existent plus, parce
qu'alors on est oblige d'en chercher d'autres pour expliquer les
siennes.
[3] Ce supplice des ames fichees dans leur trou, la tete en bas (pour
designer leur oubli des choses celestes et leur attachement a la terre),
rappelle ce vers de Perse:
_O curvae in terris animae, et coelestium inanes_!
Cette foret de jambes et de pieds allumes est une imagination fort
extraordinaire: mais ce qui doit surtout nous etonner, c'est que les
papes aient accepte la dedicace d'un poeme ou ils sont si maltraites.
Le discours de Nicolas III, et la vive sortie que Dante fait contre lui
et ses pareils, est un morceau tres-eloquent, et dut produire un grand
effet en Italie.
... С. Шаховским - но тут Шаховского посадили (без возврата), а чаадаевские рукописи и по сегодня тайно хранятся в Пушкинском Доме - не разрешают их печатать из-за... их реакционности! Так Чаадаев установил рекорд - уже 110 лет после смерти! - замалчивания русского писателя. Вот уж написал, так написал! А потом времена пошли куда вольнЕе: русские писатели не писали больше в стол, а всё печатали что хотели (и только критики и публицисты подбирали эзоповские выражения). И до такой степени они свободно писали и свободно раскачивали всю государственную постройку, что от русской-то литературы и выросли все те молодые, кто взненавидели царя и жандармов, пошли в революцию и сделали её. Но шагнув через порог ею же порождённых революций, литература быстро осеклась: она попала не в сверкающий поднебесный мир, а под потолок-укосину и меж сближенных стен, всё более тесных. Очень быстро узнали советские писатели, что не всякая книга может пройти. А ещё лет через десяток узнали они, что гонораром за книгу может стать решётка и проволока. И опять писатели стали скрывать написанное, хоть и не доконечно отчаиваясь увидеть при жизни свои книги в печати. До ареста я тут многого не понимал. Неосмысленно тянул я в литературу, плохо зная, зачем это мне и зачем литературе. Изнывал лишь от того, что трудно, мол, свежие темы находить для рассказов. Страшно подумать, что б я стал за писатель (а стал бы), если б меня не посадили. С ареста же, года за два тюремно-лагерной жизни, изнывая уже под грудами тем, принял я как дыхание, понял как всё неоспоримое, что видят глаза: не только меня никто печатать не будет, но строчка единая мне обойдётся ценою в голову. Без сомнения, без раздвоения вступил я в удел современного русского писателя, озабоченного правдой: писать надо только для того, чтоб об этом обо всём не забылось, когда-нибудь известно стало потомкам. При жизни же моей даже представления такого, мечты такой не должно быть в груди - напечататься...
